День народного единства — не только повод для торжества, но и для серьёзного разговора о том, какой ценой досталось нам право жить на своей земле. Межвоенный период (1921–1939) в западной историографии часто окружён романтическим ореолом. Однако для белорусов, оказавшихся по ту сторону границы после Рижского мира, это было время системного давления на национальную идентичность. Этноцид не всегда приходит с оружием в руках. Иногда он начинается с запрета родного слова в школе и вытеснения культуры на обочину жизни.

 «Между немцем и русским нет места для малой нации»

Первая мировая война завершилась, но для белорусских земель испытания только начинались. 1 января 1919 года в Смоленске на освобождённых землях появились белорусские школы. Крестьяне получили помещичью землю. Но 11 ноября 1918 года Польша провозгласила независимость, а её лидеры имели далеко идущие планы.

Ещё в марте 1917 года в Лондоне радикальный польский националист Роман Дмовский передал британскому министру иностранных дел «Памятную записку». Главный тезис: «Между сильной немецкой нацией и русской нацией нет места небольшой нации». «Укрупниться» Дмовский предлагал за счёт поглощения белорусских земель. А также и ассимиляции коренных жителей. Белорусы в его логике — «элемент расово абсолютно инертный». Мол, они не способный ни на национальное движение, ни на создание собственной литературы.

14 февраля 1919 года началась необъявленная польско-советская война. К августу поляки заняли Минск и вышли к Березине. 18 марта 1921 года Рижский мирный договор закрепил раздел белорусских земель. Гродненская, Брестская, часть Минской и Виленской губерний отошли ко Второй Речи Посполитой.

Этноцид вместо геноцида: тонкая, но важная разница

К белорусам новые власти относились как к людям второго сорта. В памятной записке «Стражи кресовой» от декабря 1919 года прямо говорилось: «Совершенно неправдоподобно, чтобы белорусское движение могло создать свою обособленную белорусскую нацию». Эту структуру поддерживал первый премьер-министр Польши Игнаций Ян Падеревский. Он воспринимал белорусский язык как «испорченный диалект». А самих белорусов — как «этнографический материал».



— Разница между геноцидом и этноцидом проста, — поясняет Андрей Гецевич, кандидат исторических наук, доцент Гродненского государственного университета имени Янки Купалы. — Геноцид уничтожает физическое тело народа, а этноцид медленно, но верно убивает его душу.

Давайте представим самого обычного белорусского крестьянина тех лет. Он живёт в своей хате под Гродно, растит детей, из имущества — несколько гектаров не самой плодородной земли. И вот Варшава, вся польская государственная машина начинает работать на то, чтобы ребёнок этого крестьянина навсегда забыл, кто он такой, сменил веру и ассимилировался. Человек физически жив, но как часть своего этноса он полностью стёрт. Это и есть этноцид.

Осадники: вооружённый клин в белорусской деревне

С первых дней после Рижского мира «Стража кресовая» активно взялась за работу. Из Польши «А» в Польшу «Б» (так официально называли Западную Беларусь) стали переселять военных колонистов — осадников. Ветераны войны с Советской Россией получали бесплатно лучшие земли — от 15 до 45 гектаров на двор, в то время как белорусская семья задыхалась на 3–5 гектарах песчаной неудобицы.

За межвоенные десятилетия переселили от восьми до десяти тысяч осаднических семей. Им выделяли денежные субсидии, строительные материалы, бесплатный скот. В обмен осадники были обязаны защищать границу и подавлять крестьянские протесты.

Одновременно власти практиковали парцелляцию — принудительное дробление крупных имений на мелкие участки, которые продавали переселенцам из Польши «А». Профессии на железной дороге, почте, в магистратах были фактически закрыты для белорусов — работников завозили из центральных воеводств. За межвоенный период переселили порядка 300–320 тысяч этнических поляков.

Комасация: снос деревень ради «удобий» для поляков

С 1923 года к парцелляции добавилась комасация — принудительное выселение крестьян на хутора, — рассказывает Андрей Гецевич. — Под снос шли целые деревни. Дома, амбары и хлёва сами хозяева перемещали на новые участки. При переделе земли лучшие участки доставались полякам, а белорусам — бесплодные песчаники, болота и неудобья. За межвоенный период польские власти переселили 259,3 тысячи крестьянских хозяйств — 43 процента от общего числа.



Крестьян облагали огромными налогами — до 14 процентов урожая, заставляли бесплатно отрабатывать дорожную повинность. Доступ к дешёвым госкредитам был упрощён для осадников, для коренных крестьян создавали искусственные барьеры. Лишённые финансовой подпитки, они массово банкротились и продавали земли за бесценок.

Получить заграничный паспорт не составляло труда. За межвоенный период из Западной Беларуси эмигрировало в Канаду, Аргентину и США от 120 до 150 тысяч человек.

— Вынужденная эмиграция коренных жителей Западной Беларуси — прямое следствие польского этноцида, — убеждён Андрей Гецевич. — Происходило скрытое выдавливание белорусов с обжитой веками земли. Эмиграция обескровливала белорусскую деревню и ускоряла полонизацию края.

«Бумажный» этноцид: как 707 тысяч белорусов стали «тутэйшымі»

Варшава всеми силами старалась преуменьшить процент белорусов на «восточных кресах». Во время переписи 1931 года из опросных листов умышленно убрали графу «национальность», заменив её вопросом о родном языке.

Войдя в хату, регистратор как бы между делом, но настойчиво спрашивал: «На каком языке дома говорите?» — раскрывает механику обмана Андрей Гецевич. — Хозяин, не видя подвоха, отвечал: «Да на нашем местном». Переписчик довольно усмехался и записывал в бланк: язык — «тутэйшы». Одним росчерком пера более 707 тысяч белорусов Полесья стали людьми без национальности.

На основании этой манипуляции Варшава заявила, что в Виленском, Новогрудском и Полесском воеводствах белорусы составляют лишь 22,5 процента населения. Учёный называет это «бумажным» этноцидом.

Удар по школе: от 514 до одной

Количество белорусских школ лавинообразно уменьшалось. Если в 1919/20 учебном году их было 514, то в 1922/23-м — 32. В 1928-м — 25, в 1939-м — лишь одна частная Виленская гимназия.



По закону 1924 года, чтобы школа оставалась национальной, требовалось письменное заявление родителей. Однако если хотя бы двадцать из них требовали обучения на польском, о родном языке можно было забыть. Инициаторов сбора подписей «за беларушчыну» нередко избивали и жестоко штрафовали.

Основной удар пришёлся по учителям. Их обвиняли в «покушении на целостность государства» и «антигосударственной пропаганде». Уликами служили портреты Янки Купалы и Якуба Коласа, белорусские книги. Учителей сажали в тюрьму на длительные сроки.

В 1926 году в Гродненской каторжной тюрьме содержался 201 политический заключённый — 161 мужчина и 40 женщин, — рассказывает Андрей Гецевич. — Цифры позволяют утверждать: политические аресты не были случайными.

Берёза-Картузская: концлагерь без суда и следствия

С 1934 года поляки перестали прикрываться даже видимостью законного суда.

Полицейские окружали деревню, выгоняли всех жителей на улицу и устраивали публичные порки нагайками прямо на телегах. В хатах устраивали погромы. Книги на белорусском языке, которые крестьяне бережно прятали под стрехами, полиция публично сжигала на площади.

Многих без суда бросали в концентрационный лагерь в Берёзе-Картузской. Заключённых били, содержали в ледяном карцере, запрягали в борону, нагруженную камнями.

Крах политики этноцида

Тем не менее за двадцать лет господства Второй Речи Посполитой политика этноцида не достигла своих целей. «Мы хотим одного и настоятельно требуем, чтобы это национальное меньшинство думало по-польски… Мы должны победить древнюю белорусскую культуру», — с раздражением писал в июле 1939 года в секретном рапорте МВД белостокский воевода Генрик Осташевский.

До освободительного похода Красной армии в Западную Беларусь оставалось два месяца…